Русская революция глазами британского дипломата...

 

Революция глазами британского дипломата

 

Советник английского посольства Фрэнсис Линдли провел в России с 1915-го по 1919 год. Он оставил дневники об этом времени. Из них видно, что Февральская революция была спонтанной. Чтобы спасти Восточный фронт, Антанта предлагала Керенскому частичную демобилизацию; а Ленина он считал «хозяином земли русской»…

Барон Фрэнсис Линдли приехал в Россию летом 1915 года в должности советника посольства Великобритании. Посол Бьюкенен рекомендовал Линдли в качестве своего преемника зимой 1917 года, когда вопрос об отъезде посла на родину был уже решён.

В январе 1917 года Линдли де-факто стал поверенным в делах Англии в России, хотя соответствующих документов новой власти он так и не вручил (впоследствии это породило среди историков разноголосицу насчет его официального статуса). В новой должности Линдли пробыл до весны 1919 года.

Барон Фрэнсис Линдли

Воспоминания о службе в России Линдли начал писать в 1930-е годы, опираясь на собственные дневниковые записи. Закончил уже после Второй мировой войны. Опубликовать их он не успел: лишь начал читать и править машинописный вариант. Только в 1994 году, спустя более четырех десятков лет, его внук, сэр Кэсвик передал рукопись своего деда на хранение в Русский архив Университета Лидса.

Описание Февральской революции Линдли начал с её внешних проявлений: «27 февраля снова открылось заседание Думы. Впервые на улицах были казаки, военные патрули и пулемёты. Несколькими днями позже прошли воистину грандиозные стачки. Трамваи были опрокинуты, а толпы народа наводнили улицы.

Ситуация с едой ухудшалась, и публика день ото дня становилась всё более отчаянной. Появились красные флаги. Вокруг стреляли и убивали людей». Вдумываясь в причины народных волнений, Линдли заключил, что возникли они стихийно вследствие непродуманной внутренней политики и отсутствия ответственных министров, имеющих «доверие Думы и свободу действия».

Линдли уделил внимание основной движущей силе революции в столице – «запасным полкам», как он назвал запасные батальоны гвардейских полков. «Никакое компетентное правительство не оставило бы Петроград, переполненный «запасными» солдатами, только что призванными из своих деревень, лишённый надёжных отрядов, присутствие которых могло бы восстановить порядок. Таково моё впечатление, но если основы дисциплины и порядка были уничтожены, события должны были развиваться так, как они и случились».

Заключая раздел о Февральской революции дипломат сделал вывод: «Она разразилась случайно, как результат хлебного бунта, а не как результат хорошо спланированного заговора – хотя, без сомнения, в России было очень много революционеров».

Линдли с особым вниманием следил за противостоянием Временного правительства и Петроградского Совета. Вот как оно виделось ему:

«Следующие несколько месяцев были заняты непрерывной борьбой между Временным правительством – то во главе с князем Львовым и с Милюковым в качестве министра иностранных дел, то во главе с Керенским и Терещенко в качестве министра финансов, – признанного союзниками, и Петроградским Советом со штаб-квартирой в Смольном, бывшей семинарии для юных леди.

Плакат (1917) с портретами членов временного правительства

Хотя борьба за власть клонилась, как временами казалось, в сторону правительства, оптимизм которого никогда не ослабевал, Совет упорно продвигался вперед, пока не добился господства над армией. И в точности как Совет постепенно брал верх над правительством, так большевистские элементы в Совете постепенно брали верх над сторонниками умеренных мер».

События 3 июля 1917 года Линдли назвал «неудачным восстанием большевиков» и сообщил о нём мимоходом, как о чем-то незначительном.

Зато Корниловскому мятежу он уделил существенно больше внимания. «10 сентября получил вести, что кавалерия Корнилова движется на Петроград, чтобы утвердить его диктатором, каковым он себя объявил. Правительство полагает, что на его стороне большая часть петроградских солдат, и намеревается сопротивляться. Большевики не поддерживают ни ту, ни другую сторону и осуждают обе.

На первый взгляд кажется, что Корнилов сошел с ума, предупреждая правительство о своих намерениях. Его солдаты только в Луге, в девяноста милях отсюда, и на его стороне может быть лишь очень небольшой процент войск. Если он победит, я не думаю, что он когда-либо овладеет ситуацией. Если он проиграет, нам будет гораздо хуже, чем было прежде.

Собрание дипломатического корпуса началось в 5 вечера. Я был там. Все решили оставаться в Петрограде; Терещенко просил посла уехать. Скавениус, датчанин, сказал, что он долго не беспокоился о происходящем и у него нет русской охраны миссии. Затем было собрание союзных представителей, на котором Нуланс, француз, составил предложение о посредничестве между правительством и Корниловым.

Решили поднять всех наших людей из Царского и других мест, чтобы сформировать охрану и организовать пароходы. Была запланирована оборона посольств силами персонала и охраны из русских солдат и юнкеров. Мы начали строить серьёзные планы защиты нашего посольства, привлекая для охраны русских солдат. Было даже предложено вызвать две наши подводные лодки в реку и поставить их напротив посольства.

Впрочем на русскую охрану было мало надежды. Как мера защиты от грабежей несколько юнкеров были расквартированы в моём доме и в посольстве, но они разделяли русскую слабость к крепким напиткам и однажды исчезли, мы были рады их уходу».

Красной линией через мемуары Линдли прошла тема русской армии. В 1915 году он приложил немало сил для вооружения этой огромной армады, добывая винтовки по всему миру. Он курировал поставку военных грузов через северную часть Финляндии.

Далее автор с горечью описывает, как большевистская агитация свела на нет все усилия союзников по сохранению боеспособности русской армии и удержании ее на позициях:

«Дисциплина исчезла, солдаты стремились в тыл, не делая ни единого выстрела. Их бегство ускоряли большевистские слухи о том, что идет передел земли и им лучше поторопиться, чтобы успеть к этому. Что же касается моих собственных взглядов того времени, то я думал, что первое дело, которое необходимо было сделать, – это демобилизовать из армии всех, кому было больше 35 лет. Было ясно, что надеяться на возможное наступление не стоит».

Суждение о Ленине появляется после описания Октябрьского переворота: «7 ноября свершилось долго ожидавшееся большевистское восстание, после чего был создан Военно-Революционный комитет – как открытое противодействие правительству.

10 ноября Ленин сформировал свое правительство комиссаров. Переворот не был повторением стихийной мартовской революции. Он был тщательно спланирован, было мало беспорядочной езды на автомобилях, которую мы видели прежде.

Пикеты красногвардейцев, солдат и матросов были установлены по всему городу, и с иностранцами обращались с подчеркнутым уважением. Большевики осознали, что дальнейший беспорядок вызовет у населения отвращение к их власти. Строжайшие меры были приняты и против грабителей».

Следствием нового порядка стал вывод автора, характеризующий нового правителя России: «Люди спокойны, благоразумны и восхищены руководством Ленина. Инстинктивно они чувствовали, что имеют хозяина».

В качестве антипода Ленину британский дипломат рисует Керенского как политика-неудачника. «Большевики повсюду среди рабочих завоевывают позиции, для захвата всего, что возможно. Подобно всем социалистам в схожих ситуациях, он предпочел лояльность своей партии благу своей страны. Это был конец его карьеры».

Линдли вспоминает приезд английских социалистов к своим идейным братьям (эсерам и меньшевикам) во время правления Временного правительства.

«В апреле сюда прибыли первые представители британских рабочих – О’Грейди и Уилл Торн. Честные, порядочные рабочие люди, они не имели ничего общего с интеллектуальными теоретиками, и спорили с ними час за часом. После одного из таких занятий они пришли в мою комнату и, освежившись виски с содовой, дали выход самому бранному описанию своих российских коллег: «A lot of body seeds, my dear chap» (Грубое простонародное выражение: «Слишком много (словесной) спермы, мой дорогой приятель», – сказал Торн».

События, связанные с разгоном Учредительного собрания не оставили заметного следа в памяти Линдли. Он уделил им всего один абзац, видимо посчитав это местной, чисто российской проблемой:

«Учредительное Собрание было избрано, и союзные представители оказались весьма озадачены, как к этому должным образом относиться. Следует ли нам выпустить манифест в его поддержку, или нам надлежит подождать событий? Как обычно, мы выбрали второе. Наша предосторожность, казалось, была оправдана, когда Чернов, вновь избранный председатель, открыл заседание пламенной речью. 

Были процессии в поддержку Собрания, много стреляли на улицах, что привело к нескольким сотням человеческих жертв и разгону Собрания Советами. Признаюсь, я думал, что этот шаг их погубит; поскольку идея Учредительного собрания захватила страну и порождала самые смелые надежды, так же, как немного позже – советский лозунг «электрификации». Но события показали, что я был неправ, а политика коммунистов оказалась абсолютно правильной»…

 

ИСТОЧНИК...

Пленные немцы на стройках социализма 1945-53 г. (Из воспоминаний Р. Грамса, бывшего командира 64-го мотоциклетного батальона вермахта.)

Немцы на стройках СССР. 1945-53 г.

"Через несколько недель нам удалось добиться возвращения прежних норм питания, положенных военнопленным, и мы уже не были вынуждены обходиться чрезвычайно скудным тюремным рационом.

  Кроме того, вскоре нам посчастливилось установить связь с товарищами из других камер. Для этого пришлось освоить привычки и обычаи русских заключенных. С помощью тюремной почты была налажена регулярная почтовая переписка, а используя железные кружки, можно было отлично "перезваниваться" через трубы системы отопления и даже через тюремные стены метровой толщины.

        Так что мы всегда были отлично информированы о том, что происходит в других камерах, кто и по какому поводу спорит с тюремной администрацией. Наши охранники часто удивлялись, почему немцы всегда действовали так организованно, хотя они и сидели в разных камерах и на разных этажах тюрьмы.

Немецкие подводники сразу после попадания в плен к американским морякам которых они топили.

        Неожиданно в конце февраля 1950 года почти половину заключенных из нашей тюрьмы куда-то увезли со всеми их скудными пожитками. Как через несколько дней мы узнали от надзирателей, их якобы должны были отпустить на родину.

       Дискуссии, соответствовало ли это действительности или нет, не утихали в течение нескольких следующих недель. Тем не менее сначала вообще ничего не происходило, пока в конце апреля неожиданно не наступила и наша очередь.       

 Однако, когда нас вывели из тюремных ворот и под усиленным конвоем с собаками усадили на грузовики, большинство из нас было настроено уже скептически. Нас загрузили в обычные тюремные вагоны, и через несколько дней мы выгрузились на вокзале в Сталинграде.       

Нас отвезли в лагерь для военнопленных недалеко от тракторного завода. Когда мы прибыли туда, то встретили там несколько сот немецких военнопленных, которые рассказали, что наших товарищей, прибывших сюда два месяца назад из Сызрани, действительно несколько недель назад отпустили в Германию. Руководство лагеря полуофициально сообщило нам, что и нас вскоре отпустят.

 

       Постепенно нас начали привлекать к работе. Поскольку в Сталинграде военнопленные работали в основном на стройках, а существовавшая в то время система расчета позволяла им зарабатывать до двухсот рублей в месяц, то поначалу никто из нас не противился этому.

      Во-первых, после долгих лет, проведенных в тюрьме, заработанные деньги позволяли несколько поправить пошатнувшееся здоровье. Во-вторых, из достоверных источников мы вскоре узнали, что наши уехавшие товарищи действительно прибыли на родину.

      Поскольку в приговорах, вынесенных им и нам, не было никаких различий, то у нас не возникало сомнений в том, что и нас отпустят. Следует признать, что и русское руководство лагеря сначала тоже придерживалось мнения, что мы пробудем здесь совсем недолго.      

 После того как нас в мае перевели в лагерь для военнопленных № 1, находившийся на холме западнее завода "Баррикады", мы начали работать на стройплощадках по возведению жилых домов для горожан недалеко от этого завода.

     Хотя до сих пор никто из нас никогда не имел дела со строительством домов, но каждый, у кого были хоть какие-то способности, постарался стать "специалистом" в каком-нибудь строительном деле.

Восстановление Сталинграда.

      Через четыре недели из толпы пленных, которые до сих пор трудились только на строительстве дорог и в каменоломне, образовалась опытная строительная бригада, насчитывавшая почти 30 человек.

       В ней были свои каменщики, штукатуры, плотники, столяры, бетонщики, мотористы, стекольщики, асфальтоукладчики и другие специалисты. Поскольку бригадиры тоже не обладали специальными знаниями в области строительства, то вскоре все расчеты по русским строительным нормам и руководство стройкой оказались в руках немцев.

      Только несколько мастеров и руководитель объекта были русскими. В зависимости от того, на чем специализировалась бригада, она принимала дом или для возведения, или для отделки.

      У любого немецкого строителя волосы встали бы дыбом, если бы он увидел, с какой беспечностью мы брались за незнакомое нам прежде дело. Но для нас было важно только одно: чтобы в конце месяца были заработаны рубли.

       Обычно наша фактическая производительность труда составляла от 50 до 60 процентов, но для получения зарплаты требовалось не менее 120 процентов. Однако в зависимости от умения, с которым нормировщики разбирались с кучей бухгалтерской документации, чтобы, ловко пользуясь логарифмической линейкой, карандашом и математикой, поднять на бумаге производительность труда бригады, она могла достигать от 140 до 150 процентов, а иногда и больше.

В Луганске (Ворошиловград) немци построили гостиницу Октябрь.

Вот такие дома строили немцы. Пермь.

 

Челябинск. Шестой корпус областной больницы еще недавно был едва ли не самым известным долгостроем Южного Урала. Это 4-этажное здание возводили пленные немцы сразу после Великой Отечественной войны.

       К нашему удивлению, тогда большая часть Сталинграда была уже восстановлена. Все крупные заводы и фабрики, тракторный завод, "Красный Октябрь", "Баррикады", уже снова работали на полную мощность, и в 1953 году число руин в городе было незначительным.

       Правда, надо иметь в виду, что сразу после окончания Сталинградской битвы туда было брошено большое число заключенных и военнопленных. Это делалось с такой решительностью, на которую был способен только советский режим. Для тех из нас, кто еще совсем недавно сражался на улицах Сталинграда, каждое место, где мы когда-то побывали, было хорошо знакомо и вызывало бурю чувств.

Летом 1950 года, после начала войны в Корее, мы постепенно начали понимать, что не стоит рассчитывать на скорое возвращение домой. Если мы даже и не были убеждены в том, что нам придется провести в этих условиях все двадцать пять лет, то все равно не могли себе представить, когда же положение коренным образом изменится.
      

Единственное, что улучшилось, - это наше физическое состояние и здоровье, так как каждый человек в лагере, даже инвалиды, которые не ходили на работу, имели возможность заработать рубли, чтобы купить себе продукты питания.
     

С конца 1950 года нам снова была разрешена почтовая связь с родиной, которой мы лишились с декабря 1949 года, когда нас бросили в тюрьму. С февраля 1951 года нам разрешили получать и посылки, содержимое которых помогло нам пережить трудные времена.
      

Между прочим, мы работали на строительстве пивоваренного завода рядом с огромным элеватором на юге Сталинграда, который оставался в том же самом полуразрушенном состоянии, в каком многие боевые товарищи из нашей дивизии запомнили его по осени и зиме 1942 года.

       До конца года в четырех разных лагерях в Сталинграде было собрано от четырех до пяти тысяч немецких, итальянских и румынских солдат и офицеров. Их свезли сюда из лагерей для заключенных со всех уголков Советского Союза.

      Они прибыли с побережья Северного Ледовитого океана, из Воркуты, из штрафных Марийских лагерей, с монгольской границы, с озера Байкал, с Чукотского полуострова, короче говоря, из всех тех районов, в которых содержали большую часть заключенных.

      Теперь можно было установить, по какой схеме происходило вынесение обвинительных приговоров. Наряду с уголовными элементами, преступления которых заключались в основном в краже продуктов питания что по советским законам каралось очень строго, остальных заключенных можно было разделить на следующие группы.

       Во-первых, это все члены СС, во-вторых, военнослужащие всех подразделений, которые принимали участие в подавлении партизанского движения, в-третьих, служащие полиции, юристы, казначеи, дипломаты и офицеры Генерального штаба. И наконец, в последнюю группу входили все те, кто каким-то образом провинился во время нахождения в плену.

         Все это время мы старались, работая как можно меньше, заработать как можно больше, чтобы поддерживать хорошую физическую форму и сохранить живость ума. С этой целью мы организовали большой оркестр, театральную труппу и множество различных кружков, которые занимались творческой деятельностью. Главное заключалось в том, чтобы в свободное время отвлечься от темы номер один для любого военнопленного — возвращения домой.

        Весной 1952 года, когда завершалось строительство ВолгоДонского канала, в стационарных лагерях произошло еще одно большое перемещение военнопленных. Некоторые бригады, главным образом каменщиков, штукатуров и маляров, были переведены во временные лагеря, оборудованные вдоль канала.

       Один из таких лагерей находился в районе пятого и восьмого шлюзов, в нескольких километрах от железнодорожной станции Тундутово, где в 1942 году наша дивизия вела тяжелые бои (остановочный пункт 74-й километр, Абганерово).

       Хотя там простиралась унылая степь, мы сразу узнали эту местность. Правда, благодаря строительству канала облик всей этой однообразной степи немного изменился. Благодаря воде появилась растительность, а вдоль современной автострады Красноар-мейск-Калач выросли крупные поселки.
        

Работа на строительстве Волго-Донского канала была интересна еще и тем, что три года спустя мы снова встретились с тысячами советских заключенных из разных уголков Советского Союза.
      

  На каждом шлюзе в среднем работало от 50 до 60 немцев. Мы выполняли только работу, требующую высокой квалификации, и в общем и целом эти месяцы, проведенные на строительстве канала, были интересными и вполне терпимыми.

        Но вот, наконец, 21 сентября 1953 года настал и наш черед. Вечером нам официально объявили, что завтра у нас последний рабочий день и что в конце месяца мы поедем на родину.

        Вечером 29 сентября 1953 года нас действительно погрузили в эшелон, стоявший у вокзала Сталинград-1. Поздним вечером мы в последний раз проезжали мимо тех мест, которые за эти почти одиннадцать лет стали нам хорошо знакомы. Около полуночи севернее железнодорожной станции Воропоново мы проехали мимо того места, где раньше находилось военное кладбище нашей старой дивизии.

        Двигаясь от Брест-Литовска, 5 октября 1953 года мы пересекли теперешнюю немецкую границу у Франкфурта-на-Одере. А уже через несколько дней нас встречали во Фридляндии. Десять лет неволи остались позади." - из воспоминаний

 

ИСТОЧНИК...